Vojnik.org — Национальное Возрождение России
Vojnik.org — Национальное Возрождение России


Хук Справа

Пиано-бар

Русская Демография

Русский Образ

R-RADIO.ORG - Правое радио

Русский Донбасс

[нет]

Первый бой

Группа офицеров 3-го полка (верхом слева направо): полк. Н.Н.Мурзин, о. Борис (Молчанов), кап. М.И.Пирадов, шт.-кап. П.П. Редькин, полк. А.С.Урнижевский, полк. В.В.Бантыш. Косовска Митровица, 2 мая 1942 г.В начале декабря 1941 г. 1-я юнкерская рота получила приказ направляться на охрану рудника Столица. В то время там стояла 2-я юнкерская рота, которой командовал мой отец, полковник Гранитов. Ему предстояло перейти с одной полуротой на усиление гарнизона в город Крупань, оставив вторую полуроту на руднике.

Утро 4 декабря выдалось солнечное. Наш 1-й взвод на случай необходимости быстрой связи с городом Крупань имел велосипеды и, выехав в одиннадцатом часу из Лозницы по главному шоссе на Вальево, мы легко и быстро долетели до перекрёстка, от которого отходила дорога на Столицу. Здесь мы остановились и стали поджидать двигавшуюся пешим порядком роту. Погода стала хмуриться, пошёл дождь, а затем и мокрый снегопад. Часа через два подошла рота и мы свернули на новую дорогу. На карте она была обозначена как шоссейная, но фактически была не лучше просёлочной — в осеннюю распутицу по ней могли двигаться лишь повозки на воловьей тяге. Наши велосипеды из приятных помощников превратились в тяжёлую обузу. Ботинки тонули в грязи по щиколотку и вести велосипед «вручную» под тяжестью походного вьюка было не так просто. Уже темнело, когда мы, наконец, увидали впереди, высоко над нами перевал, за которым находился рудник Столица, а когда мы на него поднялись, было уже совсем темно. 2-я рота приветствовала нас заботливо приготовленным ужином и ночь мы проспали «в тесноте, но не в обиде».

На следующее утро отец с первой полуротой выступил в Крупань, а 3-й и 4-й взводы 2-й роты под общей командой полковника Котляра вошли в подчинение нашему командиру, полковнику Гордееву-Зарецкому.

Главная часть рудника Столица была под землёй. На поверхности, в двухстах метрах от перевала, на отходившем на юго-восток гребне, находились технические сооружения и хозяйственные постройки рудника. Дорога, спускаясь с перевала, сперва поворачивала на юго-запад, а затем круто сворачивала на восток. Перед поворотом стоял домик директора рудника, а ещё дальше вдоль дороги, южнее и ниже её, располагались два длинных барака, однокомнатный домик-сторожка и небольшой сарай. На широкой площадке перед бараками был сложен запас дров на зиму. Другой склад дров находился на перевале у самой дороги. В дровах было устроено пулемётное гнездо, из которого хорошо просматривалась и простреливалась дорога. От площадки перед бараками местность круто спускалась вниз к протекавшему по дну оврага ручью.

Напротив сторожки в скате обрыва были вырублены ступеньки лестницы, круто спускавшейся к дому для служащих рудника. Далее, по дну лощины были расположены еще несколько домиков и находился вход в штольни рудника с рельсами для вагонеток.

Противоположный скат долины круто подымался от ручья к высокому гребню, значительно превышавшего высоту перевала. К западу гребень ещё повышался и увенчивался скалистой вершиной Козья Стена.

Наш гарнизон расположился в следующем порядке: командир роты занял сторожку, наш 1-й и 3-й взводы и полурота 2-й роты расположились в двух бараках, 2-й взвод — в домике директора и 4-й в доме для служащих рудника. Дома эти стояли пустыми, так как партизаны убили директора рудника и разогнали большую часть служащих. В доме, занятом 4-м взводом, в отдельной комнате остался один из служащих, русский по происхождению, но сильно осербившийся, некто Артур Иванович, человек полуинтеллигентный и горький пьяница. Почему партизаны не расстреляли его как русского, мы, конечно, не знали и доверять ему никак не следовало, но от него мы узнали детали захвата рудника партизанами во время летнего партизано-четнического восстания.

В первое же утро полковник Гордеев-Зарецкий произвёл рекогносцировку и наметил план обороны. Собрав взводных и отделённых командиров, он ознакомил нас с этим планом. Ключом позиции являлся гребень к востоку от перевала с рудничными постройками. В случае его захвата противником оборона бараков становилась невозможной, ибо с ближайшей высоты их защитники просто могли быть забросаны ручными гранатами. Это и случилось с немецкой ротой, оборонявшей рудник до нас. Она была вынуждена скатиться на дно оврага к ручью и вдоль него отходить на Крупань, понеся большие потери и оставив партизанам несколько лёгких пулемётов. Также необходимо было удержать в наших руках гребень над 2-м взводом, так как оттуда противник мог обстреливать всё наше расположение.

С учетом этих обстоятельств было установлено пять постоянных сторожевых постов. Посты № 1,2 и 3 обеспечивали наблюдение за подступами к двум основным гребням обороны. Посты № 4 и № 5 контролировали дорогу со стороны Крупаня. По тревоге взводы должны были, не ожидая каких-либо приказаний командира роты, занять указанные им участки обороны. План был сообщён всем юнкерам. Затем было проведено несколько учебных тревог, пока каждый не усвоил, что и как ему надлежит делать в случае боевой тревоги. По указанию полковника Котляра в штабелях дров были устроены стрелково-пулемётные гнёзда с амбразурами и козырьками над головами стрелков для защиты от наблюдения и огня с южного гребня. Для повышения боевой готовности юнкерам было приказано при уходе из расположения своего взвода обязательно брать с собой винтовку и патроны.

С первого же дня полковник Гордеев-Зарецкий стал ежедневно высылать по два или три разведывательных отделения (каждое по своему маршруту) в сёла и хутора прилегающего района для сбора сведений о партизанах и для того, чтобы показать населению, что мы активно ведём наблюдение за этим районом и партизаны не могут чувствовать себя здесь в безопасности. Мы предлагали населению добровольно сдавать находящееся у него в большом количестве оружие и предупреждали, что лица, у которых в будущем обнаружат оружие, будут рассматриваться как пособники партизан. Крестьяне отговаривались тем, что оружие им необходимо для защиты от поборов и реквизиций, проводимых партизанами. На это мы отвечали, что теперь им не требуется самим обороняться от партизан, а нужно всего лишь известить нас об их появлении. Охотно или неохотно, но излишки оружия крестьяне сдавали, и в первые пни каждое отделение приносило по две-три винтовки и другое различное оружие. Но не строя для себя иллюзий мы были уверены, что хотя бы по одной исправной винтовке каждый хозяин где-то у себя припрятал.

Стояли солнечные, но прохладные дни поздней осени. Снег, выпавший было в ночь нашего прибытия, постепенно таял, оставаясь белыми островками лишь кое-где в ложбинках. Мы начинали привыкать к новому месту.

В субботу 6 декабря уже вечерело, когда с поста № 2 сообщили, что какой-то человек спустился с южного гребня в рощу. Тотчас было выслано дежурное отделение, к которому присоединились несколько добровольцев, чтобы цепью прочесать всю рощу, но наступившая темнота, к сожалению, не позволила довести до конца эту операцию. Так и осталось невыясненным, был ли это партизан-разведчик или же просто крестьянин, который, испугавшись поднятой им тревоги, решил спрятаться где-то в кустах. А может быть, это только показалось часовому. Утром рощу осмотрели. Конечно, там никого уже не было, но не было и никаких следов. Воскресный день прошел спокойно, без происшествий.

Рано утром в понедельник 8 декабря сразу после подъёма меня вызвал полковник Гордеев-Зарецкий. В сторожке командира я застал крестьянина из села Костайник. Он пришёл доложить, что высоко в горах, километрах в шести — семи к юго-западу, находится отдельный крестьянский дом, в котором этим летом жили партизаны. Сегодня ночью он видел свет в окнах этого дома. Командир роты приказал мне с моим отделением, используя крестьянина в качестве проводника, осмотреть подозрительный дом и выяснить, что там происходит. Быстро позавтракав, мы тронулись в путь. Не доходя села Костайник, мы круто повернули налево и стали подыматься в горы. Местность способствовала скрытности нашего движения. Участки леса сменялись перелесками и небольшими полянами, которые мы обходили стороной. Часа через два, двигаясь по густому лесу, мы подошли к опушке, за которой виднелась широкая поляна и на середине ее белая крестьянская хата. В нашу сторону смотрели два окна, а вход, по-видимому, был с противоположной стороны. Оставив на опушке пулеметчика и его помощника, готовых открыть огонь по хате, если нам будет оказано сопротивление, и поручив им проводника, я с остальными юнкерами прошел лесом еще дальше вдоль опушки, чтобы своим движением не закрыть обстрел пулемету. Развернувшись в цепь, мы бросились бегом к хате. Вот уже остается шагов тридцать, но впереди продолжает царить полная тишина. Обегаем хату кругом. Дверь полуоткрыта, но внутри никого нет. Перед камином бросается в глаза свежевырытая в глиняном полу большая яма и на ее дне два полузасыпанных землей патрона. Все стало ясным: партизаны этой ночью приходили сюда, чтобы забрать хранившийся здесь запас патронов. Отпустив проводника, я решил не возвращаться прежним путем (на разведке это делать не рекомендуется), а сделать крюк по горам и подойти к руднику с юга.

Около трёх часов дня мы вернулись в расположение своей роты.

Явившись к командиру роты, я доложил о результате разведки. Полковник Гордеев-Зарецкий выслушал мой доклад и сообщил о последних событиях на руднике. Оказывается, поздно утром Артур Иванович доложил ему, что из дневной смены рабочих из окрестных деревень почти никто не явился сегодня на работу. Причин могло быть несколько, одна из них — появление партизан в нашем районе. Высланное по очередному маршруту разведывательное отделение вернулось к обеду благополучно, не обнаружив ничего подозрительного. После часа дня, обеспокоенный долгим отсутствием моего отделения, он поднялся с двумя дежурными отделениями на южный гребень и прислушивался, не слышно ли стрельбы с направления, в котором мы ушли. Увидав сверху наше благополучное возвращение, он спустился вниз.

«Пообедайте, дайте отдых вашему отделению и отдохните сами», — заключил полковник Гордеев-Зарецкий и отпустил меня.

Комната, в которой я жил вместе с командиром взвода полковником князем Максутовым и командиром 2-го отделения корнетом Янушевским, была третьей от конца барака. Окно выходило в сторону сторожки ротного командира. С аппетитом пообедав и сделав кое-какие нужные дела, я, уже в пятом часу, наконец снял тяжелые ботинки и с удовольствием лёг отдохнуть.

Засыпая, я вдруг услышал четкий одиночный выстрел, за ним короткую очередь нашего пулемета на перевале, а затем стрельба раздалась со всех сторон. Распахнув дверь, я увидел, что весь противоположный южный гребень вспыхивает огоньками выстрелов. Но прицел был взят высоко и лишь на крыше барака звенела разбиваемая пулями черепица. Я быстро надел ботинки, шинель и пояс с подсумками и сорвал с гвоздя винтовку. Набрав в грудь воздуха, как при прыжке в воду, я слетел по ступенькам крыльца, добежал до конца барака и завернул за него. Правее, в двери своего домика, стоял полковник Гордеев-Зарецкий и отдавал приказание корнету Гаттенбергеру. Пробегая, я расслышал лишь последнюю фразу: «Передайте полковнику Франку, чтобы немедленно начал наступление!» Корнет Гаттенбергер исчез вниз по лестнице.

На заднем фасаде барака раздался треск выламываемых деревянных ставен и из окна выпрыгнул князь Максутов, а за ним по очереди юнкера 3-го отделения. Мое отделение почти полностью уже стояло тут же. Князь Максутов обратился ко мне: «Ведите Ваше отделение, а я, собрав остальных, следую за вами». Нам предстояло подняться к перевалу по узкой тропинке, круто идущей вверх по обстреливаемому противником скалистому склону. «Отделение, перебежками по одному, за мной!», — скомандовал я и, поднявшись на дорогу, побежал вверх по тропинке. По-видимому от сознания опасности поле зрения у меня как-то сузилось, но зато я видел все попадавшие в него предметы исключительно четко. На середине подъема я было залег, чтобы перевести дух, но лежать на обращенном к противнику скате было неуютно. Пули чмокали и рикошетировали от скалы, подымая светлые столбики известковой пыли. Я вскочил и побежал дальше. Выбежав на перевал, залег у левой обочины дороги, за перегибом отходящей на запад тропы и оказался сразу на линии огня. Правее из штабеля дров бил короткими очередями пулемет поста № 2. Левее меня подымалась небольшая вершина, на которой по плану должно было быть правофланговое отделение 2-го взвода, но там не было никого. Ее северный скат проектировался на фоне неба кривой, уходящей вниз линией. На се середине, метрах в сорока и немного выше меня, рос сухой колючий куст, а из-под него бил пулемет партизан, ведя дуэль с нашим пулеметом в дровах. Пулеметчик противника работал умело. То справа, то слева от куста на несколько мгновений показывался кончик его пилотки, сразу же гремела очередь и пилотка исчезала. Я выпустил три патрона, стараясь успеть взять его на мушку, но каждый раз опаздывал. По-видимому, он меня заметил, так как несколько пуль легли в двух шагах передо мной и комья мокрой черной земли полетели через голову. Следующая очередь просвистела над головой и огонь снова был перенесен на пулемет в дровах.

Я оглянулся. Следовавшего за мной пулеметчика моего отделения, юнкера N. и других моих юнкеров за мной не было. Я понял, что, по-видимому, пулеметчик, подходя к дровам, решил сократить дорогу и под их прикрытием вышел на перевал правее их, а все отделение, не зная, где я, последовало за ним. Около меня лежало несколько юнкеров 2-го взвода, вероятно из состава того отделения, которое по плану должно было занять вершину левее нас, но никого из командного состава с ними не было. Необходимо было принять какое-то решение. С одной стороны, мне, конечно, следует присоединиться к моему отделению, но уйти сейчас с линии огня я не мог. Это было бы воспринято лежащими около меня юнкерами как проявление трусости и как разрешение и им последовать моему примеру. С другой стороны, мое присутствие не окажет отделению значительной поддержки, так как пулемет противника не давал возможности продвигаться дальше по гребню к рудничным постройкам, за которыми нам надлежало занять позицию. К тому же, к отделению скоро подойдет князь Максутов и оно не останется без управления. Слава Богу, с поста № 1 выстрелов не слышно — значит партизаны там пока не наступают. Гораздо важнее было упредить противника в занятии вершины левее нас, так как оттуда их пулеметчик сможет перестрелять нас, лежащих внизу, как куропаток. Занятие же нами высоты заставит вражеского пулеметчика отступить, чем я окажу существенную помощь всему своему 1-му взводу. Эти доводы промелькнули в моем сознании в какую-то долю секунды. К нам с вершины спускалась сделанная дождями глубокая промоина, дававшая достаточное укрытие ползущему по ней человеку. Я повернул голову к лежащим за мной юнкерам 2-го взвода: «Юнкера, слушать мою команду! Примкнуть штыки! За мной по канаве ползком!» Прижимаясь к земле, я пополз по промоине и через несколько минут был у самого верха. Подняв голову, заглянул за перегиб.

Склонявшееся к закату солнце ударило в глаза. В этом слепящем оранжевом мареве я с трудом различил два черных силуэта, лежащих на плоском камне, шагах в двадцати, и стрелявших то ли по партизанам на южном гребне, то ли по нашему 4-му взводу, подымающемуся на этот гребень. Меня они не видели. Солнце не давало возможности их рассмотреть. Я взял на мушку ближайшего. С такого расстояния промаха быть не могло. Но я не решался нажать на спуск: «Не дай Бог убить своего». Ползший за мной юнкер Пиноци поравнялся со мной. «Господин поручик, партизаны» — прошептал он. «Нет, наши», — перебил он сам себя. Медлить дольше было нельзя. Я приподнялся и окликнул лежащих. В то же мгновение, оттолкнувшись ладонями и коленями от камня, они исчезли за ним. С громким «Ура!» мы бросились за ними. Когда мы добежали к камню, на котором они лежали, справа из спускавшегося по крутому склону кустарника был слышен лишь треск ломаемых веток под ногами бегущих людей, еще правее мелькнула фигура убегающего пулеметчика.

Юнкера хотели преследовать партизан, но я удержал их, зная, что кустарник внизу переходит в густой лес и шансов поймать там партизан не было никаких. А этим мы бы наверняка исключили себя из участия в дальнейшем бою.

Перед нами тянулся гребень 2-го взвода. От гребня отбегали несколько партизан по направлению к отдельному хутору, находившемуся примерно в трехстах метрах от нас, в пол-оборота направо. От нас к хутору полого спускалась, а затем также полого подымалась зеленая лужайка. Из-за забора хутора т щали выстрелы. 1 Радостное ощущение, что «наша берет» и вид бегущего противника пьянили сознание. Сейчас море было нам по колено. В голове стучал заученный афоризм: «Порыв не терпит перерыва». Противник дрогнул. Нужно использовать психологиче ский момент и не давать ему опомниться. «Направление на хутор, в цепь! — скомандовал я — цепь вперед!» Беглым шагом мы продвигались по лужайке. Огонь с хутора велся беспорядочной и пули свистели высоко над нашими головами. Не прошли мы ; и сотни шагов, как слева на гребне появилась густая цепь 2- го взвода. На правом фланге я различил улыбающееся из-под шлема лицо командира 1-го отделения, моего приятеля, подпоручика Коли Захарова. В середине цепи виднелась грузная фигура командира взвода полковника Троицкого. Определив по выстрелам, что партизаны стреляют уже с гребня, который его взводу надлежит занять, он не позволил юнкерам выбегать туда по тревоге одиночным порядком, а собрав всех и приведя взвод в боевую готовность, развернул в цепь и повел на гребень. Теперь мы были надежно обеспечены слева. Продолжая наступление, я увидел несколько партизан, стоящих на тропе перед калиткой хутора. Не обстрелять такую цепь было бы грешно. Радостное волнение охватило меня. Вот она, долгожданная минута! Впервые в жизни, не на тактических занятиях, не на учебных маневрах, не в мечтах на школьной скамье, а в реальном бою я подам боевую команду. И я торжественно пропел: «Цепь, стой! С колена по группе противника у калитки, постоянный (прицел), одиночным огнем, три патрона — огонь!» Партизаны прыснули в разные стороны и скрылись за калиткой, но один остался лежать на тропе. Через несколько секунд два человека из калитки бросились к нему. «Не давай вынести! Два патрона — огонь!» Снова захлопали выстрелы и партизаны окончательно скрылись за калиткой. От нас было видно, как. защитники хутора перепрыгивали через задний забор и исчезали за ним из поля зрения. Уже бегом мы бросились дальше. Шагах в пятнадцати от лежащего партизана меня обогнал долговязый юнкер Миша Фортель. Наклонившись к убитому, он выпрямился с торжествующим криком: «Револьвер!» и поднял высоко сербский офицерский браунинг. Наличие револьвера и белая городская рубашка показывали, что перед нами не простой партизан. В жестоком оскале белых зубов было что-то волчье. Пуля вошла под глазом и вышла через затылок. Он был мертв. «Такому в руки живым не попадайся», — высказал свое мнение кто-то из юнкеров. Я поднял лежавшую рядом винтовку партизана. Выжженный на прикладе вензель Короля Петра II был перечеркнут двумя глубокими царапинами и рядом вырезана подкрашенная красным карандашом пятиконечная коммунистическая звезда и ниже слово «Вук» (по-сербски «Волк»). Наша совесть могла оставаться спокойной. Это был наш убежденный и непримиримый враг.

С гребня подошло еще одно отделение. Быстро наступала темнота. Откуда-то появились носилки; убитого положили на них и понесли вниз к командиру роты. Во дворе хутора я поднял еще одну винтовку, свидетельствовавшую о панике среди партизан. Кто-то, перезаряжая ее, в спешке не утопил все патроны в магазинную коробку и с силой задвинув затвор, перекосил планку обоймы, прочно заклинив затвор. Винтовка превратилась в дубину и «бедняга» в панике бросил ее.

Оставаться дальше на чужом участке мне больше не полагалось и я пошел на участок своего взвода. У перевала я встретил шедшего оттуда князя Максутова. Бой уже закончился на всех участках и мы вместе пошли к командиру роты. Артур Иванович, посмотрев на принесенного партизана, подтвердил, что это партизанский воевода Вук, выбивший из рудника немецкую роту и пять месяцев распоряжавшийся здесь.

Из докладов взводных и отделенных командиров, опросов окрестных крестьян и перехваченных партизанских донесений постепенно выяснилась полная картина боя.

В нападении участвовали два отряда партизан: Вука, численностью в 64 человека, при трёх пулеметах, как мы узнали точно из найденной на нем записной книжки, и отряд Петра Савича, до 50 человек (число пулеметов неизвестно), под командой воеводы Вука. Уже с утра они начали накапливаться на южных, западных и северо-западных подступах к руднику. Они, конечно, видели мое возвращающееся отделение, но пропустили нас, чтобы преждевременно не поднять у нас тревогу. По-видимому они считали, что мы из их рук уже не уйдем.

Внезапность им удалось осуществить на сто процентов. Первым выстрелом подползших к посту № 2 партизан был ранен часовой, 2-й роты юнкер Александр Редькин. Пуля лишь скользнула по скуле, оставив кровавый рубец. Он не растерялся и осадил партизан пулеметной очередью и до конца боя остался на посту, на короткое время передав пулемет помощнику. Через два года, уже подпоручик, Редькин, командуя отделением в 9-й роте 3-го полка, пал смертью героя. Будучи в разведке, два отделения под командой лейтенанта Флегинского вступили в бой с крупной бандой партизан и были окружены. Подпоручик Редькин был тяжело ранен: пуля перебила ему позвоночник. Отделение пыталось его вынести, но он, понимая, что с такой ношей отделению из окружения не вырваться и что это приведет лишь к новым потерям, приказал солдатам отползти от него и взорвал себя ручной гранатой.

Ход боя на перевале и на участке 2-го взвода я уже описал. Небольшая группа партизан с опозданием появилась и перед участком 1-го взвода, когда взвод уже занял свою позицию, но, встретив перекрестный огонь пулеметов, быстро ретировалась. Наиболее упорный бой шел на участке 4-го взвода. Ввиду крутого подъема и огня противника взводу приходилось продвигаться короткими перебежками. Взводы резерва с позиции перед бараками старательно вели огонь по гребню, но наступление шло медленно. Отделенный командир корнет Гаттенбергер, найдя какой-то более укрытый доступ, выдвинулся значительно вперед, опередив остальной взвод. За ним непосредственно следовали лишь два юнкера его отделения — Сергей Шауб и Александр Степанов. Они были уже недалеко от гребня, когда, обернувшись назад, корнет Гаттенбергер увидал остальных юнкеров своего отделения далеко позади. В это время был тяжело ранен в грудь юнкер Шауб. Корнет Гаттенбергер подполз к нему, предлагая ползти вниз, но тот лишь тяжело дышал и ползти не мог. С гребня доносились голоса партизан. Опасаясь, что последние могут броситься в контратаку, корнет Гаттенбергер вынул из кобуры револьвер, готовясь возможно дороже продать свою жизнь. Но партизаны, видя сверху, что их товарищи внизу повсюду отбиты и бегут, решили также начать отход. Поднявшийся на гребень 4-й взвод занял его уже без сопротивления и лишь огнем преследовал отходящего противника. Юнкера Шауба на шинели отнесли вниз к баракам.

Ранение оказалось очень серьезным. Пуля не вышла наружу, а остановилась около самого сердца. На другой день через рудник Заяча, где стоял 3-й батальон, юнкер Шауб был доставлен в Лозницу, а оттуда аэропланом в Белград.

Командир Корпуса генерал Штейфон наградил его солдатским Георгиевским Крестом 4-й степени, второй и последней такой наградой в нашем Русском Корпусе, так как затем мы стали получать немецкие награды. В госпитале доктора не решились извлекать пулю и после долгого лечения юнкер Шауб так и остался на всю жизнь с пулей у сердца. Но конечно вернуться в строй он уже не мог. В настоящее время доктор медицины Сергей Владимирович Шауб благополучно здравствует в Европе.

Не обошлось и без комических эпизодов. Юнкер  С., выпустив в течение нескольких минут «в белый свет, как в копеечку» весь свой запас патронов, громогласно рявкнул: «Патронов нет! Подать патроны!», что было встречено дружным хохотом окружающих.

К юнкерам 2-й роты, стрелявшим по противнику на южном гребне, подошел наш ротный фельдфебель — весьма пожилой Генерального Штаба полковник Перевалов. Спросив юнкеров, по ком они стреляют, он надел очки и, выпустив два или три патрона, сказал юнкерам: «Ну, вы продолжайте стрелять, а мне некогда; нужно идти на кухню, а то вы останетесь без ужина…» И выйдя из-под прикрытия дров, он пошёл неторопливой прихрамывающей походкой через обстреливаемую сильным огнём площадку в кухню.

Первую ночь после боя мы провели в состоянии усиленной готовности. На участках 1-го, 2-го и 4-го взводов было оставлено по дежурному отделению, которые сменялись каждые два часа. Пошёл густой снег и к двенадцати часам всё уже было белым. Возбуждение боя улеглось и отбывать с отделением нашу двухчасовую очередь было очень неуютно.

В предрассветном сумраке на участок 2-го взвода вышли три заснеженных фигуры. Это был командир полка генерал Зборовский с двумя ординарцами. В Заяче слышали происходившую у нас стрельбу и сообщили по телефону в штаб полка в Лозницу. А так как ни к нам, ни в Крупань телефон еще не был протянут, командир полка решил лично выяснить обстановку. Позже, утром, генерал обходил расположения взводов, расспрашивая юнкеров о подробностях боя и юнкера смотрели на него с нескрываемым почтением и признательностью.

Утром во дворе хутора под забором был найден брошенный партизанами немецкий пулемет, а на дне оврага большое количество уже занесенных снегом окровавленных бинтов. По-видимому тут был их перевязочный пункт. В лесу, севернее и ниже перевала, были найдены два раненых партизана, как видно, скончавшиеся от потери крови. Нашим 2-м батальоном около г. Крупань было перехвачено донесение партизан, в котором говорилось о смерти Вука и о том, что оба отряда понесли большие потери «от губительного огня русских пулеметов». Мы же своими пулеметами были не слишком довольны, так как пулеметчики жаловались на частые задержки. Дело в том, что пулеметы были хорошие, но мы не получили никаких наставлений или инструкций по уходу за ними. Позже, уже опытным путем, мы определили, что в холодную погоду нужно давать более жидкую смазку, тогда они заработали прекрасно.

Интересна судьба подобранного немецкого пулемета. Как острили юнкера, мы его «пропили». Нашедший его юнкер Константин Дрейлинг с гордостью отнес его в свой 4-й взвод. Но через неделю Столицу проезжал командир немецкого полка подполковник Бетценбергер, которому в оперативном отношении подчинялся наш полк. Полковник Гордеев-Зарецкий доложил ему о подробностях боя и о найденном немецком пулемёте. Немецкий офицер вынул записную книжку и показал записанные в ней номера трёх пулемётов, потерянных одной из рот его полка в неудачном для них бою тут же на Столице. Принесли пулемёт; его номер соответствовал одному из номеров в книжке.

Пришлось отдать пулемёт немцам. В изданном в 1963 г. сборнике «Русский Корпус» имеется рассказ С. А. Заботкина, который свободно говорил по-немецки и случайно оказался свидетелем «кислых слов», сказанных подполковником Бетценбергером своим солдатам, при передаче им пулемёта: «Не стыдно ли вам, немецким солдатам, получать утерянное вами в бою оружие из чужих рук?» Нам же он вскоре прислал в благодарность за пулемет бочонок хорошей сербской ракии «Препеченица», который мы дружно и благополучно распили всей ротой на наступившем вскоре празднике Рождества Христова.

В заключение хочу сказать, что основной причиной нашего успеха, помимо царившего тогда в сознании юнкеров стремления не ударить в грязь лицом перед нашими «стариками», было наличие плана обороны, составленного полковником Гордеевым-Зарецким и хорошо усвоенного каждым юнкером. Поэтому вместо того, чтобы в ответ на внезапный огонь партизан начать отстреливаться от них из мест своего расположения (чего и ожидали от нас партизаны), юнкера бросились на гребни, еще не думая ни о какой контратаке, а просто стремясь поскорее занять указанное каждому место. Но партизанами это было воспринято как наш единодушный, без приказания, бросок в атаку. И это обескуражило их и лишило дальнейшей инициативы. Позже окрестные крестьяне передавали нам слова партизан, что «эти бешеные русы в ответ на нашу стрельбу сразу бросились на нас в атаку».

А павшему в этом бою честной солдатской смертью воеводе Вуку и еще двум коммунистическим героям маршал Тито воздвиг в Белграде памятник на Гроблянской улице перед входом на городское кладбище.

Печатается по изданию: Первый бой. В. В. Гранитов. С. 90 — 103 Русский Корпус на Балканах во время II Великой Войны. 1941 — 1945 гг. Воспоминания соратников и документы. Под общей редакцией Н. Н. Протопопова и И. Б. Иванова С-Пб., 1999 г.

В. В. Гранитов

Языки

Рассылка

Подпишитесь на нашу рассылку!